В стране свт Николая-1


Я здесь не настоятель

Из книги "Послушник в стране святителя Николая"

Россия третьего тысячелетия непостижимо связана с Рыльским Свято-Николаевским монастырем под Курском, а точ­нее — с личностью архимандрита Ипполита. Непостижимо то, что именно в Курскую землю, где он родился, откуда в XX веке ушла к широтам Афона, в русское рассеяние икона «Знамение» Курская Коренная, Божия Матерь с высот Святой Горы благословила его вернуться. Он пришел затем, чтоб заново собрать и одухотворить Святую Русь. Стал как бы мостом, который связывает берега тысячелетий, Россию, Болгарию, Аланию, Византию, стал как бы частицей Неба над землей и светом будущего века.

В какие-то моменты ясно осознавалось, что отец Ипполит живет в ином измерении и смотрит на тебя оттуда и знает о тебе все: в настоящем, в прошедшем и в будущем, во време­ни и в пространстве. В повседневном, житейском общении ощущалось, что он несет в себе тайну, исток и завершение которой — в вечности. В какой-то миг земной покров непо­средственности и простоты спадал — и на тебя смотрели без­донные темно-синие глаза этого человека. Обычно они были голубыми, но, когда он всматривался пристальнее, станови­лись вдруг... цвета ночной звезды.

Духовное нам непонятно. И до конца не ясно, зачем и поче­му именно в Рыльск съезжались отовсюду люди, скован­ные цепями страсти. Ко всем, подобно апостолу Павлу, архи­мандрит Ипполит снисходил так, чтобы быть понятным и самому понять страдающие души. Они были и остаются «насельниками» его сердца, паствой своеобразной епархии, в которой он не распоряжается сам, но творит волю его пос­лавшего. Чья это воля? Божья. Более конкретного ответа буд­то бы и нет... Но стоит вспомнить, как часто он говорил всем тем, кото­рые не хотели считаться с его любо­вью: «Отцы, я здесь не настоятель». «Да как же, кто же, если не Вы?» — «Николай Угодник...»

...Смирение— царица добродете­лей. Она венчает подвиги велико­го монаха. Одно с другим как будто и не совместимо. Величие и смире­ние. .. Да разве может смирение выде­ляться? Самая суть его — невыявле­ние себя. Но именно незаметность бросалась в глаза, отзывалась в душе теплотой. Будто бы обреталось нечто далекое и недоступное, то, о чем все время думал и чего желал, но — не находил... рядом, близко, с тобой. «Одна матушка дала мне зашивать безрукавку отца Ипполита,— вспо­минала москвичка Куропатова.— Я даже описать не могу, какая это была вещь! Я не спросила у батюш­ки, кому она принадлежала раньше, наверное, он не первый ее носил. На ней не оказалось ни единого нештопаного сантиметра ткани. Эта безрукавка — какая-то великая святыня. Она как доспехи великого воина. Замечаешь, что вся она латана-перела­тана, лишь тогда, когда держишь ее в руках. Пять дней (!) я ее заши­вала на руках».

«Я стою возле батю­шки и вдруг чувствую, что он — моя любимая покойная мама,— улы­бался отец Роман Нак-лицкий,— что она вот здесь, рядом со мной. "Старушка мать ждет сына с битвы..."—батю­шка любил эти стихи. И так легко и радостно на душе! К сожалению, по-настоящему начина­ешь ценить это лишь сейчас.

Со старцем не страш­но было терпеть иску­шения...»

Из тысячелетней мо­нашеской практики хорошо известно, что все сети, козни, ловушки дьявола может заметить и одолеть лишь такая огненная сила, как смирение. Дары Духа неис­числимы, но батюшка имел именно то, что сейчас стало редкостью — сердце любящее, жалеющее всю Божию тварь на земле. То — сродни материнскому — чувство, которое никак не подделаешь и ничем не заменишь. Оно являлось во всем: в обращении, в разговоре, в расположении сердца.

Он носил в себе Христову Любовь, и он жил носимым Ею.

Святые отцы именуют смирение Христовой ризой, одея­нием Божества. Смирение — подражание Господу, Который пришел в мир не как Судия, а «кротким и смиренным сердцем». Душа смиренного человека становится домом Пресвятой Троицы. Сам Господь об этом сказал: «Мы при­дем к нему и обитель у него сотворим» (Иоан. 14:23).

«Если высшая из добродетелей, любовь,— утверждает свя­титель Тихон Задонский, — по слову апостола, долго терпит, не завидует, не превозносится, не раздражается, николиже отпадает, то это потому, что ее поддерживает смирение».

Благодаря вышеестественному смирению Дева Мария, единокровная нам, удостоилась стать Матерью Богочеловека, Который «призрел на смирение Рабы Своей» (Лук. 1:48). Теперь Ей, Царице Небесной, поклоняются и Ангельские Силы... «На кого воззрю,— говорит Господь,— только на кроткого и смиренного, и трепещущего словес Моих». «Сколько велик, столько смиряйся, и найдешь благодать у Господа. Много великих и славных, но тайны открывают­ся смиренным» (Сир. 3:18-19).

Безмолвник по натуре, отец Ипполит не придавал словам особого значения. «Не говорите языком, его черви съедят, говорите сердцем»,— учил он. И, оттого что всегда руко­водствовался этим принципом, его простое, некнижное слово звучало «со властью». Оно западало в сердце и таи­лось до поры как бы забвенное, а после прорастало, пора­жало глубиной и мудростью. Какова природа этой власти? Свидетельствовать о Христе примером жизни. Молчальник и молитвенник порой ярчайший проповедник Слова Божьего. «Кто творит то, чему поучает, у того дело его и малому слову дает великую силу»,— поучает святитель Филарет, митрополит Московский.

«Я вообще говорить не умею»,— признавался батюшка. Подавляющему большинству паломников он не открывал себя духоносным старцем и прозорливцем. Обычно говорил предельно кратко и просто: «Здоровья тебе!», «Терпи, матуш­ка», «Молитесь Святителю Николаю», «Дай вам Бог всего, что вам хочется». Но какое действие производили в душах людей его слова!..

Слова, слова, слова... Ему, конечно, были дороги иные, <высшие права». Иная, высшая нужна была свобода... Старец любил молчание и обладал свойством, редким в наше вре­мя и в монашеской среде: никому ни слова не передавал из услышанного от кого-либо, слагая нужное в сердце сво­ем. «Надо быть царем своего слова: как сказал, так и сделай. У меня вот такого нет,— смирялся батюшка,— не вернешь потерянное девство, день и слово...» Чистоту тела и духа отец Ипполит пронес через всю свою жизнь.

Во время беседы голос старца был таким... порой едва слышным, как голос нашей совести. Некоторые слова с тру­дом улавливались. Бывало, прошепчет что-то свое, улыб­нется, а потом уже громче добавит: «Такая-то жизнь чело­веческая». Голос батюшки, напоминавший «глас хлада тонка»* (3 Цар. 19:12), отражал особенность его старческо­го окормления. В отношении паломников и даже братии он не допускал ни малейшего духовного насилия, нико­му не навязывал своей воли, потому что, обладая истин­ным смирением, искренне считал себя грешнее самих вопрошавших.

«Я уже сорок лет в постриге и еще ни одного дня не про­жил как монах»,— с грустью сказал старец юному послуш­нику. Такая скромная самооценка не случайна. Чем выше поднимается подвижник по духовной лестнице, тем ост­рее в нем ощущение собственного несовершенства. Если угодно, собственной слабости. Ибо, как известно, «сила Божия в немощи совершается». И слабость, и немощь не были чужды ему на земле. Тем сильнее действовал в его сердце Христос. Молитва давным-давно стала его дыхани­ем. «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий» — вдох, «Господи, помилуй!» — выдох.

Невозможно было представить его себе без этого ровного дыхания души, которая не имела возможности грешить, оттого что вся отдалась Христу. Это единение давало ему силы бодрствовать даже в короткие часы сна. Это родство позволяло звучать его шепоту громче и убедительнее самых пламенных проповедей.

Молись... Терпи... Спаси тебя Господи...

 


Рейтинг@Mail.ru