Звезда Утренняя 7

Небесный призыв

Незадолго до того, как Сережа Халин решил отправиться в Глинскую пустынь, ему явился сам великий угодник Божий Святитель Николай. Укрепляя решимость молодого человека, которому шел тридцатый год от рождения, стать на путь слу­жения Церкви Христовой, Архиепископ Мир Ликийских при­ветствовал его словами: «Вера будет всегда!»

Что означали слова предивного Чудотворца? Не нашим плотским умом рассуждать об этом, но из Писания достовер­но известно, что и вера исполнится, и надежда осуществится, но пребудет вечно любовь. Вера будет во все времена, но и самое время свернется по велению Того, Кто есть Любовь вечная, в Кого хранит веру Святая Церковь. А если так, значит, слова Святителя звучали как призвание к свидетельству любви Христовой, к тяжелейшему подвигу всей жизни старца.

Нет страданий сильнее неразделенной любви, и нет блажен­ства больше, чем любовь Христова, которая не может быть неразделенной. Но когда Сам Спаситель молился до кровавого пота за всех тех, кто будет веровать в Него, когда к Нему уже приближался предатель Иуда, чтобы лишить Его жизни, Он просил Отца пронести мимо чашу, пить которую значит любить любовью Христа. «Молиться за людей — это кровь проливать», — передавал свой личный молитвенный опыт пре­подобный Силуан Афонский. Чем больше любовь, тем силь­нее страдает душа. Но это страдание приобщает к вечно­сти со Христом. «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:8). Вообще-то, любовь — редкий дар, современные христиане спасаются чаще скорбями и покаянием.

«Вера будет всегда!» Незем­ное пророчество прозвучало для двадцатидевятилетнего крестьянина, пережившего сталинскую коллективизацию родного села и беспощадное подавление веры в народе. Старый русский мир уходил из жизни достойно, без криков и без проклятий убийцам. Эта мученическая смерть вдохно­вила новых воинов Христо­вых, исполненных духовного мужества следовать за Христом. В столь жестоком, поистине апокалиптическом времени явление Святителя Николая можно расценивать как призыв молодого христианина в воинствующую Церковь, дабы не «оскудела любовь многих». Чтобы в конце пути он, вслед за апостолом Павлом, мог повторить: «Я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни грядущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божьей» (Рим. 8:38-39).

То был, несомненно, Афонский призыв...

Николай Чудотворец стал духовным покровителем будуще­го старца, а отец Ипполит со временем — сомолитвенником и другом Небесного Архиерея. Батюшка Ипполит обращав­шихся к нему за помощью благословлял читать акафист Свя­тителю Николаю. С годами старец уподоблялся ему во всем: и в ревности о славе Божьей, и в самоотверженном служении ближнему, и в кротости, и в смирении, и в любви...

От совсем не знакомых друг с другом людей нам известно, что, обращаясь к Святителю Николаю в самых трагических обстоятельствах, они получали в сердце ясное вразумление великого Чудотворца: «Идите к отцу Ипполиту, он вам помо­жет». И шли. И возвращались утешенными.

Кое-кто замечал, что, как будто забыв обо всем земном, с лицом, отрешенным от мира, старец в присутствии посетите­лей любовался чем-то, для них недоступным, непостижимым.

Нина Ивановна Муравьева, Курск:

— Однажды в Рыльске батюшка отвел меня подальше от монастыря и указал рукой на храмы: «Матушка, смотри, как церкви здесь устроены. Так Николай Угодник плавает на кораб­лях...» Я посмотрела: Боже, церкви-то и впрямь, как корабли! И такое было, что я вместе с батюшкой увидела Николая Угод­ника, в полный рост, шагающего над своим монастырем. Уди­вилась, засомневалась, а батюшка Ипполит меня успокоил: «Это, матушка, хорошо!»

Люди роптали, не понимая, почему старец принимает в Рыльском Свято-Николаевском монастыре «всех подряд»: оборванных нищих, бомжей, алкоголиков, наркоманов, гомо­сексуалистов и практикующих экстрасенсов. Претензии предъявляли не только милиционеры, но и свои, церковные... Дескать, этот — пьяница, тот — вор, того надо «убрать», этого выгнать. Архимандрит Ипполит все претензии внимательно выслушивал и всякий раз в ответ повторял: «Отец, я здесь не настоятель». — «Как! Да что Вы говорите! Кто же, как не Вы?!» — «Николай Угодник. Кого надо, он уберет, кого надо, пришлет ко мне. Что же, отцы, посылает ко мне Свя­титель Николай человека, а я буду его выгонять? Вла­дыка сам разберется».

Всех «неблагонадежных» старец оставлял на волю Божью и Николая Чудо­творца. Смотришь — кто-то вдруг уезжает ни с того ни с сего, а кто-то и рвется уе­хать, да в силу стечения обстоятельств не может, никак не получается, и все тут!

...В то время, когда мы имели счастье встречаться с ним в Рыльском монасты­ре, он уже стяжал бесстра­стие, благодать Божья явно почила на нем. Он был выше закона и оттого, возможно, весьма снисходительно относился к слабостям ближних. Не потому, что эти слабости его не огорчали, нет, он скорбел о наших грехах, уводивших от вечного света во тьму, о наших падениях в адские бездны. Ведь сущность греха вовсе не в нарушении этических норм, не в отступлении от общепринятой морали, не в отвер­жении веками устоявшихся традиций. Нет и еще раз нет. Суть греха — в отступлении от вечной жизни с Господом, для кото­рой и был сотворен человек, по слову Спасителя: «Слова, кото­рые говорю Я вам, суть дух и жизнь» (Иоан. 6:63). Возможно, что уже в Глинской обители молодому послушнику стало при­открываться нечто такое, о чем, как правило, умалчивают жития святых. В самом себе ему открылись и манящие с нечело­веческой силой пределы падения в тартар, и высоты восстания, воскресения человека. Он изведал и кромешный ад богооставленности, и рай близости со Христом. Всем сердцем, всей глубиной своего естества испытал и понял, что Бог есть любовь и что эта любовь бесконеч­но превосходит всякое чело­веческое представление и вообще все, что есть на све­те. «Иисусе Сладчайший»,— в двух словах сокрыта без­мерность блаженства в веч­ности со Христом, которая откроется на земле после великой битвы. Такое ред­кое и для монахов открове­ние предполагает совер­шенно особенное избрание для свидетельства любви в пад­шем мире, и этот жребий выпадает только тому, кто будет готов к неизбежному посвящению себя в жертву. Испытавше­го всю силу действия любви Христовой уже ничто не привле­кает в мире сем. В каком-то смысле жизнь теряет смысл, обретая бессмертие. Все земное становится скучным, неинте­ресным. Потому что постигается Небесное, неизглаголанное. Так разве можно огорчить Того, Кто даровал душе такое сча­стье и такое наслаждение? Оскорбить, прогневать даже помы­слом, движением ума, не то что делом, непокорностью или, страшно даже подумать, изменой. Пламенная вера рождает великий страх Божий. Кроме Бога, преданная Ему душа не боится уже никого и ничего. И обретает верность Господу до смерти!

Нам почти ничего не известно о той решающей битве со злом, которую будущий старец вел в своем сердце, за спа­сение своей души. Мы ничего не знаем о его личном подвиге покаяния. Но если воистину великой явилась его победа для мира, то и сражение в полях бессмертия не могло не быть грандиозным. Где черпал он силы для схватки? Конечно же, во Христе, в неземной дружбе со Святителем Николаем, но и вся его трудная жизнь, все лучшее, что впитал он с моло­ком матери, родные просторы, любимая родина, песни, сход­ки, односельчане, дух русской деревни, еще не уничтоженный вполне в 30-х и 40-х годах прошлого века, — все это дало миру такого гения духа. Личным опытом чистого сердца он постиг Царство Небесное. Но и земную жизнь познал как никто. Отчасти и потому, быть может, что более чем трудные, убий­ственные для современного человека обстоятельства его жизни дивным образом скорее помогали ему, чем препятство­вали любить людей.

И он познал, что любовь Христова на земле, во все времена, преодолевает нечеловеческой силы «огненные искушения» (1 Пет. 4:12).

Род Халиных издавна жил небогато, неброско (как вспомина­ли родственники, «была у них в Субботино хатка с глиняным полом»), и так, промыслительно, эта большая боголюбивая семья избежала ужасов «раскулачивания»... Хозяйство в основ­ном лежало на матери, Евдокии Николаевне (в девичестве Тара­совой, 1883-1971, на фотографии — первая слева). Отец, Иван Константинович (1884-1970, третий справа) много болел. Младший сын унаследовал отличное здоровье матери, женщи­ны-труженицы. Только перед смертью Евдокия Николаевна пожаловалась родным: «Как сердце болит! Я раньше-то и не знала, где это сердце находится». По традиции русской деревни, в семье росло много детей.

Архимандрит Ипполит, из интервью иноку Григорию (Пенкновичу):

— Нас было восемь человек детей, я — самый последний, четыре сестры и четыре брата... Я учился в сельской школе в Субботино, до войны окончил пять классов, а после войны ходил в другую школу, в Старом Лещине. Потом шесть меся­цев учился в Харькове в ремесленном и в армию пошел. Слу­жил в зенитной артиллерии на Западной Украине сержантом, командиром пулеметного отделения. Три года прослужил, и такие все рядом люди были хорошие, жили дружно, все — братья, да-да, как братья родные. Я их и сейчас вспоминаю...

О себе старец рассказывает скупо, о трудностях не говорит совсем, но с каким радушием вспоминает он армейское брат­ство, казалось бы, оставшееся навсегда в давно минувшем. Ред­кая чуткость сердца!

Отец и мать его умерли, когда отец Ипполит уже был на Афоне. Евдокии Николаевне приснился вещий сон: «В коло­дезь я увалилась!» Их дом ограбили какие-то «отморозки», заб­рали и священнический крест, и личные вещи батюшки. Бабушка Доня — так любезно звали Евдокию Николаевну односельчане — после этого вскоре и померла. Когда родители умирали, отец Ипполит несколько дней молился о них в алта­ре одного из афонских храмов. Раньше, когда приезжал домой уже в постриге, в рясе, мать недоумевала: «И чего это ты, сынок, в юбке ходишь?» Но отец Ипполит, хотя и любил отца и мать слезно (плакал, когда вспоминал о них), своего духов­ного звания ни от них, ни от кого другого не скрывал.

Архимандрит Ипполит, из интервью:

У нас вся семья была верующая, у меня в роду монахи, священники, дядя мой, протоиерей Михаил, служил недалеко, в Орлянке. На Афоне я вспоминал свою мать и плакал. Помню такие слова. Приходит сын-солдат к старушке, а мать ему: «Ну посиди, сынок!.. А я-то что сижу — надо же самовар тебе ста­вить, надо на стол подавать». Такие слова!... Еще сейчас вот вспомнил, из шестого класса: «Старушка-мать ждет сына с битвы». Глубокие слова, очень трогательно. Представьте, я и сам служил в армии, приедешь к матери на побывку, а она встречает, плачет. Матерям нашим нет цены. А мы матерей не любим... родителей не ценим. В армии, бывало, завернешь­ся в одеяло, вспомнишь дом, прочтешь про себя «Отче наш». И так ложишься спать.

Ваши родные рассказывали, что у Вас с юных лет под кро­ватью стоял чемодан с духовными книгами. Что Вы читали?

Да, Библия была, и та неполная. И вот ее читал. Потому что интересно было. Вы читали книгу Сирах? Так там из жизни все, я прямо зачитывался. Прекрасная книга.

Когда к Вам пришло желание уйти в монастырь?

Я всегда этим интересовался. У меня же родня духовная, они молились, я даже завидовал им. Однажды мы шли из школы, и священник ехал из села. И завязла его повозка в грязи, он ругается, а мне интересно. Мы, ребята малые, частушки пели, про попов. А самому так хотелось быть батюшкой. Кого любишь, того и судишь. Господь меня призы­вал. Господь призывает Своих.

А как Ваши родители отнеслись к Вашему желанию уйти в Глинскую?

Я помню, они сказали: «Сынок, мы жизнь прожили, а ты выбирай, как тебе жить». И благословили.

Сергей хотел уйти в монастырь еще до службы в армии, но тогда родители удержали его, они уже были в возрасте, и младший сын был опорой их старости.

Родной дядя Сережи Халина (в народе его звали Чеботухи-ным, «по двору») неплохо играл на скрипке, его сын, двоюрод­ный брат Сергея — на аккордеоне, а отец, Иван Констан­тинович, — на гармошке. Сам батюшка Ипполит на вопрос, умеет ли он играть на каком-нибудь инструменте, отвечал отрицательно. Его душа с малых лет тянулась к иному. После клуба он шел домой, запирался в сарайчике, во дворе, где сто­яли его иконы, возжигал перед ними лампадку и подолгу тихо молился. Его дразнили монахом, в шутку, конечно, кричали вдогонку: «Монах пошел, монах...» «Душа чего-то искала. Душа была неудовлетворенная», — вспоминал старец. При этой жажде духовной он очень легко общался с людьми, а осо­бенно, с самых ранних лет — с убогими, нищими, странника­ми и калеками... В то время их было особенно много.





Рейтинг@Mail.ru